..а горький чай, оставленный на утреннем окне, хранил ускользающее тепло до последнего.
он был верен мне как никто другой на этой земле.

этот мир невообразимо, феерично прекрасен.
и все же, жить в нем нельзя.

прозрачны дни. призрачны.
растворилась в них Сан.
в опавшие листья, золотом звенящие, зарылась.
проще, чем плакать, петь и смеяться.
добровольно выжгла себя изнутри, выгорела до седины.
захлебнулась тяжелыми духами лета и не выплыла.
грустные, речные, больные глаза. не мои. мои были веселыми.
солнце осеннее.
надломленная хрупкая лживая нежность.
но как не верить.
всегда нужно чему-то...

герой, вылепленный из пластилина тревожных гулких осенних ночей
смешон, отважен и обречен.
а то, чем мы бессознательно занимаемся всю свою жизнь - не более,
чем заполнение пустот.

осенью так и должно быть.
больно засыпать, больно просыпаться.
с хрустом тонкого ледка лопается что-то внутри.
закрыты твои глаза.
сумасшедшая моя бледная птица.
нежные жесткие ресницы. краешки медные.
пушок светлый, льняной, птенцовий на щеках.
глупый мой. родной мой. эти перевалы для одного.
наполненное кем-то сердце тяжелее древних гор.
оно будет тянуть назад.
сколько таких, как мы, срывается этими ночами.

дни яркие.
дни невесомые.
в дорогах, в путях - путах - веревках.
повязана, да никто не повяжет до конца.
дни, в которые хочется чистой пустоты.
дни, в которые хочется быть одной.
совсем одной.
и оттого честной.

после меня станет тепло и звонко.
прощальным теплом.
прощальным звоном.
после меня станет ясно.
и воздуха будет много.
хватит каждому,
слишком глубоко вдыхала.
после меня станет светлее.
я позабочусь об этом.

и все блуждающие реки найдут свои берега.

после меня.

послушай.
если не думать
о нескольких сотнях
тысяч метров.
постарайся.
ты слышишь?
это новорожденные звезды дышат в крохотные кулачки.

это детский смех
за стеклом.
это весенние краски хлопчатобумажных колгот,
собравшихся на круглых коленках
упрямыми гармошками.
это я дышу тобой,
а после - задыхаюсь воздухом.

этим четным мартом
я хочу спать с тобой за руку
под ста восьмьюдесятью километрами пепла.

с размаха налетела на угол низенькой парты коленом,
и, предупреждая бешено рвущуюся из моего рта
и тотчас же проглоченную нецензурщину,
скрип и шипение,
маленькая Иман накрывает
похожей на морскую звезду худенькой ладошкой
мой новорожденный синяк
и торопливо шепчет то ли ему, то ли мне:
- не плачь.
боль непостоянна.

изложение + диктант.
результат Иминых трудов -
один большой шедевр с присутствием таких персонажей, как
*благородный труп* и *тусклый плешивый пёсолист*.

и еще.
то, от чего сорвало крышу:

- чё надо? - спросил большой накачанный воробей у Трезора,
оскалившегося на воробейного птенца.
Трезор не выдержал, испугался и убежал.
потому что бесполезно и опасно
спорить с такой огромной кучей мускулов и перьев,
как любовь.

*это - комплекс статуи, слиться с теменью
согласной, внутренности скрепя.
человек отличается только степенью
отчаянья от самого себя.*

*тронь меня - и ты тронешь сухой репей,
сырость, присущую вечеру или полдню,
каменоломню города, ширь степей,
тех, кого нет в живых, но кого я помню...
..тронь меня - и ты заденешь то,
что существует помимо меня, не веря
мне, моему лицу, пальто,
то, в чьих глазах мы, в итоге, всегда потеря.*

*ночь, одержимая белизной
кожи. от ветреной резеды,
ставни царапающей, до резной,
мелко вздрагивающей звезды,
ночь, всеми фибрами трепеща
как насекомое, льнет, черна,
к лампе, чья выпуклость горяча,
хотя абсолютна отключена.

спи. Во все двадцать пять свечей,
добыча сонной белиберды,
сумевшая не растерять лучей,
преломившихся о твои черты,
ты тускло светишься изнутри,
покуда, губами припав к плечу,
я, точно книгу читая при
тебе, сезам по складам шепчу.*

*после нас - не потоп,
где довольно весла,
но наважденье толп
множественного числа.*

*я был только тем, чего
ты касалась ладонью,
над чем в глухую, воронью
ночь склоняла чело.

я был лишь тем, что ты
там, снизу, различала:
смутный облик сначала,
много позже -- черты.

это ты, горяча,
ошую, одесную
раковину ушную
мне творила, шепча.

это ты, теребя
штору, в сырую полость
рта вложила мне голос,
окликавший тебя.

я был попросту слеп.
ты, возникая, прячась,
даровала мне зрячесть.
так оставляют след.

так творятся миры.
так, сотворив их, часто
оставляют вращаться,
расточая дары.

так, бросаем то в жар,
то в холод, то в свет, то в темень,
в мирозданьи потерян,
кружится шар.*

*чем больше пальцев,
тем меньше платья.*

*человек - только автор
сжатого кулака.
так сказал авиатор,
уходя в облака.*

*когда снег заметает море и скрип сосны
оставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз,
до какой синевы могут дойти глаза? до какой тишины
может упасть безучастный голос?..*


по-моему, гениально.

http://www.detdom-vidnoe.ru/help.html

со скоростью под 200 км/ч по рижскому шоссе.
мой похититель плачет.
густейший туман.
непроглядный.
теряю собственное тело.
осталась бы здесь,
если бы не...
ведь ничто не держит
меня там.
*до-ма*
в моем скучном спичечном коробке.

пусто внутри. гулкая боль и,
кажется, шуршание фольги.
в целом - усталость.
смертельная.

дальнобойщики согласились доставить меня в индию.
ела самый вкусный шашлык в своей жизни,
продымленный и пахучий вроде тех дальнобойщиков.
пела *у муромской дороги...*
индия, куба, парагвай, северный полюс, -
звучит едино для тех, чьей учительницей географии
была Антонина Андреевна.

а еще старательно улыбаюсь, крайне неудачно шучу
и учусь дышать.

все же не спастись
от себя самой.

ежечасно пытаю часы.
ежеминутно приговариваю стрелки к расстрелу.
лекции проходят мимо,
цепляясь за мои локти одеждой.

волнуют следующие вопросы:
-если в ближайшие пятьдесят лет
будет изобретен сверхскоростной самолет,
который за тридцать секунд сможет покрыть расстояние,
разделяющее поселок Колокша и Нигерию,
смогут ли жители вышеупомянутого поселка
ощутить жар солнца Нигерии,
прикоснувшись к крылу avion'а?
если да, то что они почувствуют при этом?

-на сколько меня хватит?
как долго я смогу взаимодействовать с людьми,
называющими след босой детской ступни на морском песке
семиотическим знаком индекса?

Current Mood: apathetic
Current Music: жертва талого льда

мокрая шершавость асфальта пахнет глубокой зимой.
завтра двадцатое но-яб-ря.
кровь кристаллизуется.
криогенные камеры. повсюду.
а мне, для того, чтобы быть счастливой,
нужно то, чего нет на свете.
я живу вне себя.
я ничего не помню.

я люблю тебя больше чем знала до
расставания. сердце – тугая помпа –
прямиком гонит воздух в мою ладонь,
где, смешавшись с чужими руками потом,
твой живет поцелуй. я боюсь уснуть
потому, что, проснувшись, увижу подле
пустоту. и ее непростая суть
все расставит как нужно: тяжелый, полный
дымных выдохов вечер, дурацкий фильм,
ожиданье грозы у окна на кухне,
голос в трубке, твой запах. автомобиль
запиликал внизу, разрывая слух, не
дожидаясь, что кто-то возьмет ключи,
остановит сирену, погасит фары,
приласкает. касаясь едва ключиц,
вспоминая твои, подхожу к дивану,
чтобы спать, но чертовски боюсь того,
что, проснувшись, почувствую рядом только
пустоту, чей оскал, нежней моего
и болезненней. и, улыбаясь тонко
самой кромочкой рта, я пойму, с тобой
все настолько прозрачно, что даже тенью
можно выпачкать. эта чудная боль
просто чудная, капельками на теле
оседает горячка. ударный слог
очень важен, ты знаешь, как нужно ставить:
ударенья, на красное, на число,
на табун скакунов и на волчью стаю.

я люблю тебя. тройственность этих слов
мною непостижима. но этой ночью
смело ставлю на милое мне число
двадцать три. и, конечно, на стаю. волчью.
Я.К.


мне очень больно.
мне очень легко.

Анечка, спасибо тебе нечеловеческое
за то, что нянчишься со мной, атипичной и нелепой.
за тепло и соленые палочки.
спасибо тебе..)